Большие надежды

С этого мгновения мир Пипа странным образом расширяется. Призванный в Сатис-Хаус, он встречает мисс Хэвишем в пожелтевшем подвенечном платье — застывшую подле остановившихся часов среди истлевающего свадебного пира, — и прекрасную, надменную Эстеллу, которая насмехается над его грубыми руками и тяжёлыми башмаками и учит его стыдиться кузницы, что его вырастила. Когда таинственное богатство сваливается на него и увозит в Лондон, чтобы сделать из него джентльмена, Пип уверен, что понимает собственную историю. Это не так. Весь роман — медленное, смиряющее исправление этого заблуждения.

Диккенс ведёт рассказ голосом самого Пипа, оглядывающегося назад, — с усмешкой над своей юношеской глупостью и с нежностью к тем, кого он не сумел оценить. Первый среди них — Джо Гарджери, кроткий кузнец, чья простая порядочность тихо затмевает всякого важного господина, какого встречает Пип, и Бидди, чью искреннюю доброту Пип не замечает, предпочитая ей девушку, которая сама предупреждает его, что у неё нет сердца. Я любил её вопреки рассудку, вопреки обещанию, вопреки покою, вопреки надежде, — признаётся Пип, и боль этих слов — боль всей книги.

Читателя держит не богатство, а его цена — долгая цепь последствий, которую пускает греметь один-единственный поступок детского милосердия, — и разница между тем, что можно купить за деньги, и тем, чего им не коснуться. Это история о том, как понимаешь — слишком поздно и всё же вовремя, — кто был достоин любви.