Эссе Генри Дэвида Торо

Ум, работающий на этих страницах, разом неугомонен и нетороплив. Обыкновенный зимний иней превращается в целую кристаллическую ботанику, в философию, взращённую, не сходя с порога. Ночью скользит лодка с огнём на носу, освещая речное дно и открывая рыб, спящих в самых разных позах. В Мэне каноэ пятится сквозь заросли ольхи, и два лося таращатся из чащи, точно огромные испуганные кролики. Торо читает Чосера как гуманного отца английской поэзии, ставит суровый стих Оссиана рядом с гомеровским и прослеживает путь яблони через века вплоть до одного дикого деревца, что незамеченным цветёт на скале, и его историю знает, быть может, лишь синица-гаичка.

А затем тон становится острее. Отказавшись платить подушный налог, Торо проводит ночь в тюрьме и обнаруживает, что каменные стены приняли его тело за него целиком, — мысли его проходят сквозь них, и он начинает жалеть это учреждение, а не бояться его. Здесь есть негодование — против рабства и несправедливой войны, — а рядом с ним звучит лукавая усмешка. То правительство лучше всех, которое правит меньше всех, — пишет он; и в другом месте: Не читайте «Таймс». Читайте Вечное.

Запах способен нести довод, недоступный красноречию. Единственная белая водяная лилия, поднявшаяся чистой из тины, может вернуть хрупкую надежду. Чего этот сборник просит у читателя — и чем вознаграждает — так это внимания: страница за страницей он тратит себя, доказывая, что в дикости — спасение мира, по одной подмеченной вещи за раз.